https://namoz.ru/_koran / Статьи / Личность в Исламе / Мохаммад Асад: «Для меня ислам подобен прекрасному произведению архитектуры»

Мохаммад Асад: «Для меня ислам подобен прекрасному произведению архитектуры»

24-04-2011
Асад не считал ислам религией в общепринятом, западном смысле, он воспринимал его как образ жизни
Асад не считал ислам религией в общепринятом, западном смысле, он воспринимал его как образ жизни

Не одно поколение его предков было раввинами. Эту наследственную преемственность прервал его отец, избравший профессию адвоката. Сам Асад получил основательное религиозное образование, которое позволяло ему возродить традицию предков и стать раввином.

Уже в раннем возрасте он блестяще владел ивритом и был знаком с арамейским. Он изучил Ветхий Завет в оригинале, а также текст и комментарии к Талмуду, Мишне и Гемаре, штудировал толкования Библии и Таргум – переводы Ветхого Завета на арамейский.

В 14-летнем возрасте, когда его семья переехала в Вену, Вайс бросил школу и безуспешно пытался записаться в австрийскую армию, чтобы воевать на фронтах Первой мировой войны. Вскоре после того, как его призвали официально, Австрийская империя пала, а вместе с ней рухнули его мечты о военной карьере.

После войны Леопольд изучал философию и историю искусств в университете Вены, но он не нашел в этих предметах своего призвания и оставил университет, чтобы попытаться найти себя на другом поприще.

В то время Вена была одним из передовых интеллектуальных и культурных центров Европы. Именно здесь рождались новые теории и совершались открытия в области психологии, языкознания и философии. Не только академические учреждения, но даже знаменитые венские кафе стали местом живых дискуссий о вопросах психоанализа, логического позитивизма, лингвистического анализа и семантики.

Именно в этот период впервые зазвучали и были подхвачены всем миром голоса Зигмунда Фрейда, Альфреда Адлера и Людвига Витгенштейна. Людвиг Вайс принимал активное участие в этих захватывающих дискуссиях, но, хотя его очень увлекла оригинальность и новаторство этих идей, общие выводы его не удовлетворяли.

В 1920 году Вайс покинул Вену и направился в Центральную Европу, где перепробовал всевозможные временные занятия, после чего приехал в Берлин. Здесь ему улыбнулась удача, и из простого телефониста в телеграфном агентстве ему удалось стать журналистом. Он взял интервью у жены Максима Горького, которая приехала в Берлин с секретной миссией просить у Запада помощи для Советской России.

На этом этапе Вайс, как многие в его поколении, причислял себя к агностикам, он отошел от своих еврейских корней, хотя и имел солидные познания в области религии.

В 1922 году Вайс уезжает из Европы на Ближний Восток, по приглашению своего дяди из Иерусалима. Здесь он познакомился со многими арабами-мусульманами, увлекся арабской культурой и бытом и был поражен тем, как ислам пронизывает их повседневную жизнь, придавая их существованию духовность и внутреннюю целостность.

На тот момент Вайс в свои 22 года уже был корреспондентом одной из самых известных газет Германии и Европы «Франкфуртер Цайтунг» ( Frankfurter Zeitung).

Профессия предполагала многочисленные путешествия, во время которых он общался с простыми людьми, дискутировал с мусульманскими интеллектуалами, встречался с главами таких государств как Палестина, Египет, Трансиордания, Сирия, Ирак, Иран и Афганистан. Такие поездки и работа над отчетами о них подогревали интерес Вайса к исламу, он стал разбираться в его священных книгах, истории, людях.

В какой-то степени, на новые открытия его толкало любопытство, но в то же время он испытывал и более тяжелые эмоции: по его словам это был «духовный вакуум, какой-то смутный, циничный релятивизм, рождавшийся из все возрастающего чувства отчаяния», и он искал выход из этого нравственного тупика. Он по-прежнему оставался агностиком, будучи не в состоянии принять то, что Всевышний может обратиться к человечеству и наставлять его своим откровением.

Духовное прозрение

Только несколько лет спустя, уже в Берлине, грянуло духовное озарение – к Вайсу пришло прозрение, подобно тому, как оно нисходило на первых мусульман – и это изменило и его убеждения, и его жизнь. Спустя тридцать лет он очень впечатляюще опишет этот момент:

«Однажды – это было в сентябре 1926 года – мы с Эльзой ехали берлинским метро. Это был вагон первого класса. Мой взгляд случайно задержался на фигуре хорошо одетого мужчины, сидевшего напротив меня, по-видимому, преуспевающего бизнесмена… Я лениво размышлял о том, как удачно этот статный мужчина вписывается в картину благополучия и процветания, признаки которых в то время наблюдались повсюду в Восточной Европе… Тогда большинство людей были хорошо одеты, сыты и довольны, то есть, человек напротив меня не был исключением. Но когда я всмотрелся в его лицо, я понял, что у него не было лицо счастливого человека. Казалось, его что-то волновало, он был не просто обеспокоен – он казался глубоко несчастным: пустой застывший взгляд, перекошенный, словно от боли, рот – но это была не физическая боль. Не желая показаться неделикатным, я отвел глаза и посмотрел на элегантно одетую женщину, сидевшую рядом с ним. На ее лице тоже было на удивление несчастное выражение, как будто она размышляла и в этот момент переживала нечто причиняющее ей боль… Тогда я начал смотреть вокруг, на другие лица в вагоне, принадлежащие исключительно добротно одетым и сытым людям: почти на каждом из них я различал выражение скрытого страдания, настолько скрытого, что, казалось, его не осознавали даже сами люди.

…Впечатление было настолько сильным, что я сказал об этом Эльзе; она тоже начала смотреть вокруг внимательным взглядом художника, привыкшего изучать человеческие лица. Затем она, удивленная, повернулась ко мне и сказала: «Ты прав. Они выглядят так, как будто испытывают адские муки… Интересно, знают ли они сами, что с ними происходит?»

Я понимал, что они не знают – иначе, они не тратили бы так свою жизнь, существуя без веры в истину, не имея никакой цели, кроме желания «повысить свой уровень жизни», не ожидая ничего, кроме новых материальных удобств, новых безделушек, может быть, новых возможностей и власти…»

Вернувшись домой, я случайно взглянул на свой стол, на котором лежал открытый Коран – я начал его читать накануне. Механически я взял книгу, чтобы отложить в сторону, но, когда я закрывал ее, мой взгляд остановился на строках, и я прочитал:

Страсть к приумножению отвращает вас [от служения Аллаху]
до тех самых пор, пока вы не сойдете в могилы.
Но не так должно быть! Скоро вы [об этом] узнаете!
Еще раз повторяю, не так должно быть, вы скоро узнаете!
И правда, если бы вы обладали истинным знанием, [то страсть к богатству не совращала бы вас].
[А так] вы непременно увидите адский огонь,
увидите его воочию и доподлинно.
А затем будете вы в тот день спрошены о благах [земной жизни].
Коран, 102:1-8

На какой-то момент я утратил дар речи, мне показалось, что книга затряслась в моих руках. Я протянул книгу Эльзе: «Прочитай. Это ответ на то, что мы увидели в метро». Ответ был столь однозначным, что все мои сомнения исчезли. Теперь я знал, уже без всяких сомнений, что держу в руках боговдохновенную книгу: хотя она попала в руки человека тринадцать веков назад, в ней предвосхищалось нечто, что может происходить только в наше сложное механизированное, полное иллюзий время.

Во все времена люди знали, что такое жадность, но никогда раньше жадность не перерастала в простое стремление приобретать вещи и не становилась одержимостью, которая затмевает все остальное, превращаясь в навязчивую идею получать, добывать вещи всеми правдами и неправдами, исхитряться, чтобы иметь с каждым днем все больше и больше – сегодня больше, чем вчера, завтра больше, чем сегодня… и этот голод, этот неутолимый голод, который гложет душу человека...

Я понимал, что это не просто мудрость людей, живших в далекое время в далекой Аравии. Как бы мудры они ни были, никто не способен самостоятельно предвидеть мучения людей в двадцатом веке. Коран говорит голосом более великим, чем голос Мухаммада…»

Так Вайс стал мусульманином. Он принял ислам в Берлине, обряд совершил глава маленькой мусульманской общины города. Людвиг Вайс взял имя Мухаммад, в честь Пророка (мир ему), и Асад – что означает «лев» - в память об имени, полученном при рождении. В его жизни произошли и другие серьезные перемены: он порвал с отцом, который не принял его обращения, женился на Эльзе (она тоже приняла ислам), бросил работу в газете и отправился в паломничество в Мекку.

Однако изменения, произошедшие с Асадом на психологическом и эмоциональном уровне, имели даже большее значение, чем перемены в его жизни. Асад не считал ислам религией в общепринятом, западном смысле, он воспринимал его как образ жизни. В исламе он нашел религиозную систему и практическое руководство на каждый день, и оба находились в удивительной гармонии.

«Для меня ислам подобен прекрасному произведению архитектуры. Все его части построены так гармонично, что дополняют и поддерживают одна другую; нет ничего лишнего и всего хватает; результат – абсолютно сбалансированное и прочное строение».

Через девять дней после приезда Асада в Мекку, его жизнь снова круто переменилась. Эльза внезапно умерла, ее похоронили на простом паломническом кладбище. Он остался в священном городе и после случайной встречи с принцем Фейсалом в библиотеке Великой мечети принял приглашение встретиться с его отцом, легендарным королем ‘Абд аль-‘Азизом Аль Са’удом, основателем современной Саудовской Аравии. После этого приглашения он почти ежедневно бывал на аудиенции у короля, который сразу оценил масштаб познаний, глубокую духовность и острый ум Асада.

Почти шесть лет Асад провел в священных городах Мекке и Медине, где изучал арабский язык, Коран, хадисы, исламскую историю. В результате этих уроков он пришел к «твердому убеждению, что ислам, как духовный и социальный феномен, несмотря на все недостатки, вызванные слабыми местами самих мусульман, вне всяких сомнений является величайшей движущей силой, которая когда-либо выпадала на долю человечества». С тех пор и до конца жизни его интерес был «сосредоточен вокруг проблемы его возрождения».

Академические познания в классическом арабском языке, который дался ему легче из-за знания близких к нему семитских языков – иврита и арамейского, еще более углубилось благодаря постоянным путешествиям и многочисленным контактами с аравийскими бедуинами.

В 1932 году для изучения быта и культуры мусульман Востока, Асад едет в Индию. Здесь он встречается со знаменитым поэтом и философом, духовным отцом Пакистана Мухаммадом Икбалом, который убеждает Асада остаться, чтобы «помочь разъяснить интеллектуальные предпосылки будущего исламского государства…»

После выхода в свет его глубокой монографии о задачах, стоящих перед современными мусульманами, Асад быстро заслужил восхищение Икбала и признание в обществе.

Но начало второй мировой войны обернулось для него лишением свободы. По иронии судьбы, хотя он отказался от немецкого гражданства после присоединении Австрии в 1938 году и хотел взять австрийское гражданство, на второй день войны он был интернирован британскими властями как «вражеский союзник» и пробыл в заключении до 1945 года. Асад был единственным мусульманином из более чем трех тысяч европейцев, интернированных в Индии, большинство из них действительно сочувствовали нацистам.

После войны Асад переехал в Пакистан, который был создан в 1947 году. Власти возложили на него задачу сформулировать идеологические основы молодого государства. Позже его перевели в министерство внутренних дел Пакистана, где он возглавил Ближневосточный отдел, взяв на себя миссию по укреплению связей Пакистана с другими мусульманскими странами.

Пакистанское правительство назначило его своим полномочным представителем в ООН – с этой должности он ушел в 1952 году, когда начал писать свою автобиографию «Дорога в Мекку».

После написания этой книги в 1955 году Асад уехал из Нью-Йорка и окончательно поселился в Испании.

Он не прекращал писать. В 80 лет после 17 лет работы он воплотил мечту своей жизни, к которой шел с тех пор, как начал учебу: перевод и толкование Корана на английский язык.

Мохаммад Асад умер в Испании 23 февраля 1992 года.

После его смерти мусульманский мир помнит о нем, а его блестящие работы являются живым свидетельством его великой и непоколебимой преданности исламу.

Исмаил Ибрахим Навваб (Ismail Ibrahim Nawwab)